Мораль и нравственность
Смысловой универсум объективированных форм духа не исчерпывается правовым состоянием. Более высокими формообразованиями сознания философы признают сферы морали и нравственности.
Добро - истина особенной воли, «в себе и для себя ... абсолютная цель мира и долг для субъекта, который должен иметь понимание добра, сделать его своим намерением и осуществлять в своей деятельности»
[226], - писал Гегель. Нравственность он характеризовал как «субстанциальное начало человека»
[227]. Первый и основной вывод «Феноменологии...» в том, что в нравственном сознании дух впервые приходит к единству самости и субстанции.
Однако, когда заканчивается парадное вступительное слово и разговор переходит к рабочим вопросам, сразу высвечивается ряд неразрешенных и неразрешимых в рамках данного формообразования сознания проблем.
Каждый случай есть скопление многих моральных отношений. Желающий жить по нормам морали субъект неизбежно попадает в ситуацию, когда соблюдение требований морали по отношению к одним автоматически означает нарушение тех же норм в отношении других. В требованиях морали скрыто содержится требование нарушать мораль.
Ж.-П.Сартр в статье «Экзистенциализм - это гуманизм» приходит к схожей констатации. Жизнь ставит индивида в точку пересечения многих контекстов, и чтобы быть в одной ценностных плоскостей, нужно отказываться от других. В доказательство Сартр приводит реальный жизненный пример. У его ученика во время оккупации погиб брат, после чего он остался в семье один. «Перед ним встал выбор, - пишет Сартр, - или поступать в вооруженные силы «Сражающейся Франции», что значило покинуть мать, или же остаться и помогать ей»
[228]. Первое означало измену по отношению к нормам семейной морали, второе - то же в отношении патриотической морали. Человек оказывается, по Сартру, в ситуации «заброшенности»: он помещен между двумя типами морали и обречен на статус имморального по отношению к одной из них.
Моральное сознание превращается в мир «перестановок». Клеймо определенности, необходимость каждый раз выбирать между несколькими типами морали, раздваивает долг на противоположность единичности и всеобщности.
Вследствие неопределенности в определении добра существует вообще много видов добра и разнообразные обязанности, отличие которых друг от друга имеет диалектический характер и приводит их к коллизии друг с другом. Поэтому «добро, таким образом, является для человека положенным как нечто случайное»
[229]. Человек живет в мире, который устроен так, что в нем невозможно быть добродетельным одновременно для всех; вектора социальных сил разнонаправленны, и встать на сторону одной неминуемо означает противопоставить себя другой. Моральные установки неизбежно вступают в коллизию. «Генотип» данного тезиса можно видеть еще в гегелевском произведении «Дух христианства и его судьба», где философ обращает внимание на коллизии добродетелей между собой: «Если обладающий многими добродетелями человек хочет установить иерархию среди своих многочисленных кредиторов, ибо удовлетворить их всех он не может, то он объявляет себя менее виновным перед тем, требования которых он не принимает, чем перед теми, кого он удовлетворяет, называя их претензии более справедливыми»
[230] и отмечает, что «прекрасная душа не может прожить безгрешную жизнь».
Из всех этих противоречий дух уходит внутрь себя. Вставшее на такую жизненную позицию сознание обычно теряет интерес к пребыванию в мире и стремится отстраниться от него и его имморальных отношений. Широкоизвестные примеры такого выбора - отшельничество, уход в монастырь или просто внутренняя замкнутость.
Однако - «зажегши свечу не ставят ее под колпак». Сознание, отрешившееся от мира, «живет в страхе, боясь запятнать великолепие своего «внутреннего» мира поступками и наличным бытием; и дабы сохранить чистоту своего сердца, избегает соприкосновения с действительностью»
[231], -пишет Гегель.
В данной форме сознание ушло в свое сокровенное, в созерцание чистого «я» = «я». Дух «испарил» свое наличное бытие в чистые абстракции.
Жизненный путь морализирующего сознания столь же тяжел, сколь и бесполезен. Бытие духа, чувствующего в себе, по выражению Гегеля, «зов божий» и, вместе с тем, не способного дать этим интенциям никакого выхода, есть непрерывное противоречие. «Прекрасная душа» (гегелевское наименование рассматриваемого «гештальта») истлевает внутри себя самого и постепенно скатывается к весьма негативному финалу.
Уход «прекрасной души» не так чист, как ее легенда о себе. Она внутренне сгнила под действием противоречия своей самости и ее непроявленности в бытии. «Как сознание этого противоречия в его непримиримой непосредственности «прекрасная душа» потрясена до безумия и тает в истомляющей чахотке»
[232], - говорится в «Феноменологии духа». Это сознание не видело жизненных негативов, убежав от них, и, словно компенсируя прежний вакуум, они возвращаются к ней.
Все же, последний раздел учения о злоключениях морального сознания носит название «Прощение и примирение».Полюса, на которые раздваивается моральное сознание вследствие внутренней противоречивости, являются полярными лишь по отношению друг к другу. Однако, как пишет Гегель, каждый из них «в-себе-все общее». Поэтому в процессе финального кризиса, претерпеваемого «прекрасной душой», каждый из этих полюсов «для-себя снимает себя в самом себе». Дух, пережив гибель «прекрасной души», возвращается к себе. Его чистая всеобщность снимает в себе «и абсолютную разобщенность, знающую себя в своем чистом «одном», и «непрерывную всеобщность», знающую чистое «одно»
[233].
Этот новый дух приходит на землю в качестве «Слова»
[234]. «Слово» характеризуется в «Феноменологии...» как налично сущее сознание, которое знает себя в противоположном себе - во внутри-себя-сущей единичности. Взаимопризнание и переход в тождество противоположных полюсов сознания знаменует собой приход абсолютного духа.
Слово откровения, по мысли Гегеля, венчает моральное сознание и несет в социум внутреннее единство. В высказанной в «Феноменологии...» идее о глубинном тождестве всех единичных духов видна тесная связь с христианскими мировоззренческими традициями.
Впрочем, в такой традиции разговор может идти только об абсолютном духе. Моральность способствует генезису этого формообразования, но им самим не является. Ту демаркационную черту между «самосознанием» и «абсолютным субъектом», которая означает переход ко всеобщности и свободе, оно не пересекает и остается в границах, свойственных объективированным формам духа.
В проекции высоких философских идей на реальную жизнь Гегель становится достаточно прост. Мудрость, по его мнению, состоит в том, чтобы жить в соответствии с нравами своего народа. От человека не требуется каких-то особенных действий, особенной судьбы. Творя свои земные дела, участвуя в производстве материальных или духовных благ, он тем самым своими деяниями вливается в общее социально-духовное движение, становится частью самотворчества мирового духа.
Поэтому ни одна судьба, даже самая незаметная, не пропадает зря. Все поступки и свершения человека формируют собой субстанциальный состав мировой духовности.
Это происходит вне сознательной воли индивида. У него нет стремления стать частью мирового разума; он, если не является сторонником гегелевской философии. Но вне его воли и сознания его деятельность предстает как часть мирового духовного континуума, творит собой ту почву, на которой растет и которой питается жизнь духа.
Каждый творит ее как может. Кто-то всю жизнь пребывает в обыденности, ограничиваясь механическим трудом, не выходящим за пределы эмпирии, кто-то совершает научные открытия, кто-то - всемирно- исторические поступки. Но наряду с частной деятельностью и частным интересом, есть и другое измерение происходящего – социально-историческое. В его рамках любой человеческий труд участвует в культивировании субстанциального состава развития мирового духа.
Цель человеческой жизни - жить в соответствии с нравами народа, с народным духом, жить, трудиться и умереть, если этого потребуют обстоятельства, во имя своей страны. Нравственность - это духовные принципы, которые соединяют людей вместе, заставляют их совместно действовать во имя общего блага.
Сказанное звучит несколько идиллически, не чужд был этот отзвук и самой гегелевской философии нравственности, особенно в той части, когда философ пел гимны «духу народа» и нравственному единству людей в нем. В то время автор Системы никогда не покидал почвы реальности. Широко известны гегелевские строки о том, что «ближайшее рассмотрение истории убеждает нас в том, что действия людей вытекают из их потребностей, их страстей, их интересов, их характеров и способностей и притом таким образом, что побудительными мотивами в этой драме являются лишь эти потребности, страсти, интересы и лишь они играют главную роль. Конечно, там можно найти и общие цели, желание добра, благородную любовь к отечеству; но эти добродетели и это всеобщее играют ничтожную роль в отношении к миру и к тому, что в нем творится»
[235]. Прекрасно понимал Гегель и внешний характер государственной идеологии о всеобщих целях и служении общему благу, наличие социальных игр, спекулирующих на высоких принципах.
Это так; но о таких случаях философ говорил «это не идея»: спекуляция понятием добра может довлеть над его проявлением в жизни, но Идея, т.е. то, через что находит и творит себя дух, все равно будет не на стороне демагогов, а в реальном добре. Так и с нравственностью. Конкретная семья может быть конфликтной и противной обоим ее членам, конкретное общество может быть рассмотрено как масса разнонаправленных эгоистичных воль с прикрытием из идеологической шелухи, в которую не верит ни один из социальных игроков, - но это не отменит субстанциального содержания, стоящего за этими явлениями и глубже них. Семья, гражданское общество и государство издревле существуют и выполняют свою социальную роль; при всей противоречивости конкретных ситуаций и личных воль люди видят их необходимость, и потому эти институты служат своего рода «гравитационными центрами» для человеческой жизни, к которым она, проблуждав по океану сложностей и страстей, все равно причаливает, как к пристани. И причина тому, по Гегелю, - нравственность, тот дух, который составляет «субстанциальное начало человека». Это объединяет их; точнее, в этом проявляется то общее начало, частью которого выступают различные люди.