"Закон сердца"
Сходна судьба сознания, живущего по "закону сердца" — следующего из принятых нами к анализу форм реализации субъективно-центрированного духа.
Как и "фаустово сознание", этот тип духа также стремится изменить мир, но делает это не ради собственного «удовольствия», как предшествовавшая форма, а во имя т. н. «высокой цели». Данное сознание, по Гегелю, «уже более не есть легкомыслие прежней формы, которая желала только единичного удовлетворения, а представляет собой серьезность некоей высшей цели»
[187]. Однако благими намерениями вымощена дорога в ад.
Наиболее велика вероятность, что необходимость так же зачеркнет это сознание со всеми его стремлениями, как она сделала это с "фаустовым сознанием". «Сердце находится во внешнем и случайном отношении» к миру, — как скажет Гегель в одном из более поздних произведений, а случай никогда не станет гарантом достижения индивидом своих целей; более того, опора на него всегда чревата жизненным фиаско. Но даже если произойдет иначе и случится так, что индивид благодаря удачному стечению обстоятельств будет вынесен мировой необходимостью на высшие этажи социальной субординации и получит возможность реализовать на практике свой «закон сердца», то и в этом случае его жизненную программу ждет провал.
«Закон сердца» противоречив, и с его выходом в наличное бытие эти противоречия многократно усиливаются, буквально «взрывая» эту форму сознания. С одной стороны, «закон сердца» данного индивида встречает сопротивление других индивидов, живущих по своим «законам сердца» и не склонных ограничивать свою самостоятельность в пользу какого-то другого сознания. С другой стороны, «закон сердца» жив и вдохновляет человека только тогда, когда имеет сугубо внутренний характер. С выходом вовне «закон сердца» перестает быть собой — хотя он и остается, пока его не низвергли, законом, но внутренний мир личности пустеет. Всякая мечта сохраняет силу только пока она не реализована, с реализацией становится ясно, что она не способна принести искомый результат ни миру, ни создавшему ее сознанию. Как пишет Гегель, «закон сердца» «не выносит дневного света… а напротив, гибнет, как только он показывается на дневном свете»
[188].
Таким образом, это сознание терпит двойное фиаско: внешнее поражение (противостояние множеству других воль, т. е. всеобщности, не может кончиться добром и раньше или позже влечет низвержение сознания с тех вершин, которых оно достигло) дополняется внутренней катастрофой. Самоутверждение превращается в самоотчуждение, самоосуществление — в самоуничтожение. То, что ранее представлялось сознанию сущностью («закон сердца»), выйдя во вне, разоблачило себя, и распалось.
Если сущность — фикция, то и существование безумно. «Биение сердца для блага человечества переходит поэтому в неистовство безумного самомнения, в яростные попытки сознания сохранить себя от разрушения тем, что оно выбрасывает из себя свою извращенность…»
[189], — пишет Гегель о финале этого сознания.
Портретная галерея форм реализации субъективности в ее противостоянии всеобщности может быть продолжена — перечень примеров не исчерпан, их существует еще достаточное число. В «Лекциях по эстетике» Гегель нередко обращался к характерным типам субъективности. Философ уважительно говорит о "твердых характерах", ни раз явленных как в истории, так и в художественной культуре, но вместе с тем, характеризует многие из них как «самоуверенную субъективность» и замечает, что цели этих характеров случайны. Интересны рассуждения мыслителя о Гамлете — даже такой могучий характер, по Гегелю, «попав в коллизию, оказывается не в состоянии ориентироваться»
[190] и разрушается. Поэтому финал субъективности — сколько не воюй, результата не будет, мир останется таким же, каким был, все «кончается тем, что субъект обламывает себе рога, вплетается со своими желаниями и мнениями в существующие отношения и разумность этого мира»
[191], разбушевавшуюся от своих надежд личность ждет лишь «горечь похмелья». «В глубине души Гамлета с самого начала таится смерть», — указывает Гегель, подразумевая, невозможность для сознания с подобным обостренным чувством правды выжить в том мире, в какой оно погружено. Сходные предзнаменования судьбы Гегель дает и для сознаний, изображенных в знаменитейшей трагедии «Ромео и Джульетта»: «для этого нежного цветка не подходит та почва, на которую он был посажен».
Несмотря на разнообразие конкретных вариантов основное содержание процесса во всех случаях остается единым: субъективность, не сумевшая войти в законы всеобщности, этими законами обращается в ничто. Крушение «несчастного сознания», драма «фаустова сознания», гибель сознания, живущего по "закону сердца", — примеры разрушения субъективности в ходе противостояния необходимости. Разрушение субъективности не обязательно тождественно гибели эмпирического индивида. В мире фактов и событий этому спекулятивному понятию может соответствовать отказ человека от попыток осуществить какие-то индивидуальные замыслы, прекращение стремлений сломать мир под себя. Но в любом случае субъективность — тем или иным способом — «сглаживается», «общий ход вещей» минимизирует в ней ту компоненту, которая связана с противостоянием объективным жизненным реалиям.
Мышление способно вывести дух из любых кризисов, но условие для этого — «снятие индивидуальности, присвоившей себе действительность»
[192]. Сознание должно определить себя «не как единичность, а только как сущность»
[193].Субъективность, пожертвовавшая собой, продолжает развитие; субъективность, сохранившая себя, обрывает его. «Потерявший душу сохранит ее, сохранивший — потеряет».
При этом говоря о соотношении субъективного и объективного полезно видеть нюанс. На своем пути субъективность встречает объективность, общий ход вещей. В части дел объективность ее просто не замечает, как слон может позволить себе не видеть моську. Но когда субъективность начинает пытаться влиять на путь слона, то шансы у нее размером с нее же. У философов это называется мудрыми словами о том, что субъективность должна проникнуться законами объективного и одержит успех лишь тогда, когда реализует их собой.
Комментировать это было бы слишком тривиально. Среди панегириков объективности надо не забыть, что это именно объективность, а не абсолютность, а в приведенном примере — слон, а не бог. Поэтому иногда не грех данную объективность и поправить. Неприятности при этом, конечно, возможны, но они не больше, чем все преференции, которые может дать сосуществование с ней.
Именно поэтому мир помнит Че Гевару, хотя начисто забыл тех, против кого он боролся. Че — это пример субъективности, яркой, харизматичной, и при этом безнадежной и не имеющей шансов на успех. В то же время благодаря таким личностям мир еще не уснул со скуки и не погрузился до конца в серость обыденности. И тем самым — вот поворот! — именно Че выразил настоящую, а не слоновью, объективность. Эта объективность больше слона, потому что слон пройдет некоторое время и сдохнет, а останутся дорога, земля, космос и окрестности. Такой угол рассмотрения темы может запутать, поэтому дальше развивать не будем, но истинно объективным служит то, что является правильным, а не большим. Субъективность, выразившая правоту, становится новой объективностью, а старая при этом — трупом слона.