«Несчастное сознание»
Наступает этап «несчастного сознания» - одного из наиболее известных не только в гегелевском творчестве, но и во всей истории философии портретов субъективного духа.
Данный духовный тип может быть интерпретирован двояко «как портрет исторически-конкретного формообразования духа (раннее христианство) и как его вневременная форма. Широко известна точка зрения Ж.Ипполита, который говорил о том, что вся «Феноменология...» -этопроявление «несчастного сознания» и потому указанный раздел - ее смысловой центр. Сходного мнения придерживался Ж.Валь, называвший «несчастное сознание» всеобщим состоянием мирового духа, «элементарно-психологической ориентацией всякого существования».
Между двумя указанными позициями не обязательно ставить знак строгой дизъюнкции - обе по-своему верны. Гегель во многих случаях для характеристики различных формообразований сознания пользовался историческими аналогиями, но при этом рассматривал их появление как своего рода закономерность становления духа, а любое явление, к которому применим термин «закон», характеризуется повторяемостью.
«Несчастное сознание» - «сознание себя как двойной лишь противоречивой сущности»
[170]. Оно стремится к внутренней целостности, но «всегда должно... в одном сознании иметь и другое, и таким образом тотчас же, как оно только возомнит, что достигло победы и покоя единства, оно из каждого сознания должно быть изгнано»
[171].
Полярными полюсами, создающими «поле напряженности» «несчастного сознания», являются «неизменное сознание» (представление о боге) и «переменчивое сознание» (человеческая единичность). Первое почитается им за «сущность», второе - за «несущественное».
По своему наличному бытию «несчастное сознание» вынуждено становиться на точку зрения «переменчивого сознания». Но этим оно не удовлетворено и оскорблено - оно считает своей истинной сущностью «неизменное сознание». Само для себя «несчастное сознание» не есть сущность и, следовательно, должно «стремиться освободить себя от несущественного, т. е. от себя самого»
[172]. «Несчастное сознание» всегда неуспокоенно, находится в вечном движении между двумя противоположностями, которые не в силах ни примирить, ни соединить.
Внутренняя борьба этого сознания есть борьба с таким врагом, победа над которым есть, скорее, поражение. Ни одна из противоположностей не может быть уничтожена без уничтожения другой, а уничтожение обоих будет означать гибель самого «несчастного сознания». Отсюда «сознание своего наличного бытия есть только скорбь об этом бытии и действовании ... сознание собственного ничтожества»
[173].
«Несчастное сознание» противоречиво еще и в том отношении, что «удерживает вместе чистое мышление и единичность». «Оно еще не возвысилось до того мышления, для которого единичность сознания примирена с чистым мышлением»
[174]. Такое «незавершенное» мышление и вовсе не есть мышление, а представляет собой только «устремление к мышлению». Гегель сравнивает эту неустойчивую, не имеющую внутренней основы рефлексию с «диссонирующим перезвоном колоколов», «теплыми клубами дыма», говорит о ней как о «движении бесконечной тоски», «музыкальном мышлении, не доходящим до понятия»
[175].
Действительность, на которую направлена активность «несчастного сознания», признается им разорванной и противоречивой. Ни одна деятельность не приносит ему искомого результата: реальный социум слишком далек от той запредельной сущности, к которой оно устремлено. Поэтому оно «отвергает сущность действования» и отказывается считать его достойным внимания.
Одним из проявлений отказа от действования и вожделения является аскетизм. «Несчастное сознание» понимает себя в своих биологических функциях и, коль скоро они противоречат его убеждениям, начинает борьбу с ними. Животные функции, иронически замечает Гегель, «составляют предмет серьезных усилий и становятся прямо-таки самым важным делом, поскольку именно в них и обнаруживается враг в своем специфическом обличии».
Победа над этим врагом невозможна, т. к. его наличие необходимо обусловлено биосубстратом - носителем сознания. И поскольку «несчастное сознание» сосредотачивает свое внимание на нем, вместо того чтобы освободиться от него», постольку оно «всегда пребывает при этом и всегда видит себя оскверненным. В итоге мы видим «только некоторую ограниченную собой и своим мелким действованием, себя саму высиживающую, столь же несчастную, сколь и скудную личность»
[176].
«Несчастное сознание» разорвано. Оно мечется между крайними терминами - «неизменным сознанием» и «несущественным сознанием», являясь средним термином и «обоюдным слугой» обоих из них.
Деятельность этого сознания - непрерывное метание из крайности в крайность, бесконечное опосредование, соединение несоединимого. В отличие от Фигаро, этого «слугу двух господ» счастливый конец не ожидает. Полюса, между которыми разорвано это сознание, непримиримы и поэтому «содержание его действования есть уничтожение, которому сознание подвергает свою единичность»
[177].
«Несчастное сознание» не способно достичь тех целей, которые себе ставит. Будучи «чистым сознанием», но не «чистым мышлением», оно сводится к волнению и переживанию.
Его страстные чувственные побуждения рождают походы за гроб господень, культы реликвий и могилы - тех символов, которые связывают посюсторонний и потусторонний миры. Однако эта связь приносит не возвышение земного, а напротив, окончательный подрыв его ценности: телесное соотносится с грехом, заработанное трудом объявляется даром свыше. Закономерным завершением становится самоуничтожение этого сознания. «Самоумерщвление» - такой подзаголовок имеет заключительная глава о «несчастном сознании». Оно объявляет себя недостойным (в противоположность предыдущим формам, где недостойным объявлялся противоположный сознанию мир). За высшую деятельность почитается раскаяние. Но при всем этом оно не достигает удовлетворения, т. к. всегда имеет в одном сознании в то же время другое сознание и, таким образом, изгоняется из каждого сознания именно тогда, когда оно надеялось прийти к победе и покою единства. Сознание не может быть примирено религиозным символом; напротив, сам религиозный символ становится дополнительным фактором, разрушающим его гармонию.
В «несчастном сознании» индивидуальное берет свой предел, достигает апогея и в этом апогее сгорает. Этот кульминационный момент, с одной стороны, выявляет субъективность в ее максимуме, с другой - репрезентирует ее «самоумерщвление». Бесконечность стремлений и нулевой результат в данном случае имеют место одновременно.
Сверхиндивидуальное появляется в тот момент, когда индивидуальное берет свой предел и в этом пределе элиминируется. В этом пункте в феноменологическом развитии происходит своеобразный перелом: смысловой акцент смещается с субъективного на объективное. Осуществляется «рокировка»: далее не разум - функция индивида, а индивид - функция разума.
«Несчастное сознание» убеждается в том, что оно обречено и действительность есть его могила, «но, - как пишет Гегель, - так как сама могила есть действительность, а природе действительности противоречит длительное обладание ею, то и эта наличность гроба есть только стоящая многих усилий борьба, которая должна быть проиграна»
[178].
Эта фраза в «Феноменологии...» служит демаркационной чертой между самосознанием и абсолютным субъектом и является одним из наиболее ярких примеров анализа противоречий субъективности. В ней зафиксирован неизбежный разлом духа насубъективное и объективное, индивидуальное и надындивидуальное. Индивидуальное разрушается: для него, по Гегелю, жизнь перед «наличностью гроба» (неизбежность ухода) есть только «проигрываемая борьба». Однако для феноменологического субъекта имеет место следующая диалектика: «могила есть действительность», но «природе действительности противоречит ... обладание ею»: дух не может смириться с возникающим тупиком и для выхода из него должен идти на отказ от того, что обречено, - т. е. на отказ от единичности.
«Узнав на опыте, что гроб его действительной неизменной сущности не обладает никакой действительностью, что исчезнувшая единичность, раз она исчезла, не есть истинная единичность, оно откажется отыскивать неизменную единичность как действительную... и только благодаря этому способно найти единичность как подлинную и всеобщую»
[179], - пишет Гегель. Субстанциальное духовное начало сохранено, но индивидуальность принесена жертвой на его алтарь. Истинной сущностью человека признается всеобщность.
Возникает разум как всеобщее начало, для которого нет разломленности на потустороннее и посюстороннее, субъективное и объективное, индивидуальное и всеобщее. Эти моменты присутствуют в нем, но их противоречия теряют свое элиминирующее действие и превращаются в источник развития.
В некоторых чертах феномена «несчастного сознания» критики усматривают реакцию индивида на поступление безличной субстанции, охарактеризованной Хайдеггером как «dasMan». Индивид чувствует нарастающую мощь социального внушения и, как следствие, падение роли и значимости личностных начал. «В эпоху, когда всеобщность духа так окрепла, а единичность, как и должно быть, стала гораздо равнодушнее ...участие, которое в общем произведении духа выпадает на долю деятельности индивида, может быть только незначительным»
[180], - пишет Гегель, характеризуя основные черты своего времени. Индивид не желает смириться с наступлением безликой социальности, но не может противостоять ей в реальном эмпирическом мире. Единственное, что ему в этих условиях остается, - сохранить свою психологическую цельность посредством обращения к трансцендентным сущностям.
«Несчастное сознание» выступает как необходимое порождение социального отчуждения. Оно рождается как протест против него, но постепенно становится его частью. Свободы своему обладателю оно не приносит и лишь, напротив, ввергает его в еще более тяжелые кризисы, чем те, от которых он пытался уйти.