«Несчастное сознание»
О судьбах субъективности
Одна из наиболее ярких портретных галерей судеб субъективного духа, «откалывающегося» от хода всеобщего движения, приведена в «Феноменологии духа». Стоицизм, скептицизм, «несчастное сознание», «фаустово сознание», жизнь по «закону сердца» - все эти «гештальты», формообразования духа, могут быть рассмотрены не только как «слепки» с соответствующих культурно-исторических прототипов, но и как своего рода жизненные позиции, в которых субъективное устремление берет верх над объективно-необходимым самоизменением духа.
За экономией времени ограничимся примером «Несчастного сознания».
Данный духовный тип может быть интерпретирован двояко «как портрет исторически-конкретного формообразования духа (раннее христианство) и как его вневременная форма.
«Несчастное сознание» - «сознание себя как двойной лишь противоречивой сущности»
[1]. Оно стремится к внутренней целостности, но «всегда должно... в одном сознании иметь и другое, и таким образом тотчас же, как оно только возомнит, что достигло победы и покоя единства, оно из каждого сознания должно быть изгнано»
[2].
Полярными полюсами, создающими «поле напряженности» «несчастного сознания», являются «неизменное сознание» (представление о боге) и «переменчивое сознание» (человеческая единичность). Первое почитается им за «сущность», второе - за «несущественное».
По своему наличному бытию «несчастное сознание» вынуждено становиться на точку зрения «переменчивого сознания». Но этим оно не удовлетворено и оскорблено - оно считает своей истинной сущностью «неизменное сознание». Само для себя «несчастное сознание» не есть сущность и, следовательно, должно «стремиться освободить себя от несущественного, т. е. от себя самого»
[3]. «Несчастное сознание» всегда неуспокоенно, находится в вечном движении между двумя противоположностями, которые не в силах ни примирить, ни соединить.
Внутренняя борьба этого сознания есть борьба с таким врагом, победа над которым есть, скорее, поражение. Ни одна из противоположностей не может быть уничтожена без уничтожения другой, а уничтожение обоих будет означать гибель самого «несчастного сознания». Отсюда «сознание своего наличного бытия есть только скорбь об этом бытии и действовании ... сознание собственного ничтожества»
[4].
Действительность, на которую направлена активность «несчастного сознания», признается им разорванной и противоречивой. Ни одна деятельность не приносит ему искомого результата: реальный социум слишком далек от той запредельной сущности, к которой оно устремлено. Поэтому оно «отвергает сущность действования» и отказывается считать его достойным внимания.
«Несчастное сознание» разорвано. Оно мечется между крайними терминами - «неизменным сознанием» и «несущественным сознанием», являясь средним термином и «обоюдным слугой» обоих из них.
Деятельность этого сознания - непрерывное метание из крайности в крайность, бесконечное опосредование, соединение несоединимого. В отличие от Фигаро, этого «слугу двух господ» счастливый конец не ожидает. Полюса, между которыми разорвано это сознание, непримиримы и поэтому «содержание его действования есть уничтожение, которому сознание подвергает свою единичность»
[5].
«Несчастное сознание» не способно достичь тех целей, которые себе ставит. Будучи «чистым сознанием», но не «чистым мышлением», оно сводится к волнению и переживанию.
Его страстные чувственные побуждения рождают походы за гроб господень, культы реликвий и могилы - тех символов, которые связывают посюсторонний и потусторонний миры. Однако эта связь приносит не возвышение земного, а напротив, окончательный подрыв его ценности: телесное соотносится с грехом, заработанное трудом объявляется даром свыше. Закономерным завершением становится самоуничтожение этого сознания. «Самоумерщвление» - такой подзаголовок имеет заключительная глава о «несчастном сознании». Оно объявляет себя недостойным (в противоположность предыдущим формам, где недостойным объявлялся противоположный сознанию мир). За высшую деятельность почитается раскаяние. Но при всем этом оно не достигает удовлетворения, т. к. всегда имеет в одном сознании в то же время другое сознание и, таким образом, изгоняется из каждого сознания именно тогда, когда оно надеялось прийти к победе и покою единства. Сознание не может быть примирено религиозным символом; напротив, сам религиозный символ становится дополнительным фактором, разрушающим его гармонию.
В «несчастном сознании» индивидуальное берет свой предел, достигает апогея и в этом апогее сгорает. Этот кульминационный момент, с одной стороны, выявляет субъективность в ее максимуме, с другой - репрезентирует ее «самоумерщвление». Бесконечность стремлений и нулевой результат в данном случае имеют место одновременно.
Сверхиндивидуальное появляется в тот момент, когда индивидуальное берет свой предел и в этом пределе элиминируется. В этом пункте в феноменологическом развитии происходит своеобразный перелом: смысловой акцент смещается с субъективного на объективное. Осуществляется «рокировка»: далее не разум - функция индивида, а индивид - функция разума.
«Несчастное сознание» убеждается в том, что оно обречено и действительность есть его могила, «но, - как пишет Гегель, - так как сама могила есть действительность, а природе действительности противоречит длительное обладание ею, то и эта наличность гроба есть только стоящая многих усилий борьба, которая должна быть проиграна»
[6].
Эта фраза в «Феноменологии...» служит демаркационной чертой между самосознанием и абсолютным субъектом и является одним из наиболее ярких примеров анализа противоречий субъективности. В ней зафиксирован неизбежный разлом духа на субъективное и объективное, индивидуальное и надындивидуальное. Индивидуальное разрушается: для него, по Гегелю, жизнь перед «наличностью гроба» (неизбежность ухода) есть только «проигрываемая борьба». Однако для феноменологического субъекта имеет место следующая диалектика: «могила есть действительность», но «природе действительности противоречит ... обладание ею»: дух не может смириться с возникающим тупиком и для выхода из него должен идти на отказ от того, что обречено, - т. е. на отказ от единичности.
«Узнав на опыте, что гроб его действительной неизменной сущности не обладает никакой действительностью, что исчезнувшая единичность, раз она исчезла, не есть истинная единичность, оно откажется отыскивать неизменную единичность как действительную... и только благодаря этому способно найти единичность как подлинную и всеобщую»
[7], - пишет Гегель. Субстанциальное духовное начало сохранено, но индивидуальность принесена жертвой на его алтарь.
В некоторых чертах феномена «несчастного сознания» критики усматривают реакцию индивида на поступление безличной субстанции, охарактеризованной Хайдеггером как «das Man». Индивид чувствует нарастающую мощь социального внушения и, как следствие, падение роли и значимости личностных начал. «В эпоху, когда всеобщность духа так окрепла, а единичность, как и должно быть, стала гораздо равнодушнее ...участие, которое в общем произведении духа выпадает на долю деятельности индивида, может быть только незначительным»
[8], - пишет Гегель, характеризуя основные черты наступающего времени. Но не время предопределяет дух, а дух время.