История
История отражает прогресс в реализации свободы. От первобытного рабства перед природой человек прошел через целую череду ступеней освобождения, где сложно и противоречиво, с откатами назад и новыми противоречиями, но все же отвоевывалось у времени чуть большая сфера для свободы. Первобытность – рабовладение – феодализм – капитализм: свободных все больше.
История выступает как аккумулятор накопленного. В экономике – производства, в церкви – храмы, в науке - знания. Все это некоторый массив, который дает духу возможность присесть, утереть пот, осмотреть плоды труда.
Чтобы не было слишком много сахара, - на приведенном похвалы истории можно и завершать. Справедливости в истории было меньше, чем смысла, а смысл появлялся там примерно с такой же частотой, как айсберги заплывают в теплые моря. Всемирная история – это непрерывные бойни, бесполезные дела, подлости королей и низости свиты, перемешанные с равнодушием и инфантильностью внизу. КПД истории ниже паровоза, да и вообще колеблется около нуля, лишь иногда всплесками порождая какой-то внятный результат и снова потом начиная флуктуации вокруг начала координат.
Но через все это жизнь, все же, жива. В этом не очень-то бравурный, но внятный результат всемирно-исторического развития. За это можно похвалить, потому что в принципе за пятнадцать тысяч лет существования цивилизации могло быть не только лучше, но и хуже.
Человек может гулять в своих мыслях, забираясь в доисторическое, пробегая по прошлым векам, запрыгивая в будущее. Но де факто все, что сделает, – в настоящем. «В гробу карманов нет», но они есть у социума, который складывает туда все, чего удалось достичь. Уходя, человек что-то оставляет во всемирной истории. Возможно, он просто выращивал хлеб, чтобы она не умерла от голода – не очень много, не очень ново, но цивилизация пока на ногах. Возможно, писал музыку, и она подбодрит дух, когда его уже не будет. Возможно, просто оставил о себе добрую память. Это совсем мало, потому что те, кому он ее оставил, тоже умрут. Но это самое главное, потому что через правильность человеческой личности дух поддерживает себя, создавая себе дом.
Если получается, человек делает больше, совершая великие дела, как Наполеон, который двинул свободу и Европу вперед. Гегель признавал его «мировым духом верхом на коне».
Все это относительные ценности, но что есть. Это пункт о всемирной истории, а в ней нет абсолютного. Точнее, оно появляется, но тогда вокруг этого абсолютного исчезает сама история и заменяется на вечность. Всемирная история имеет ценность лишь постольку, поскольку может порождать то, что в нее не входит.
Дух воплощает в истории свою волю чаще всего не напрямую. Широко известно гегелевское понятие «хитрость разума». Люди творят в истории свои собственные цели и реализуют частные интересы, но сквозь них подспудно и незаметно осуществляет свою волю всемирный дух. Мир - это огромная совокупность разнонаправленных векторов, кружащихся в бесконечном множестве вариантов динамики, но результирующая их взаимодействия всегда воплотит собой именно то направление, которое диктуется мировым духом.
«Ближайшее рассмотрение истории убеждает нас в том, что действия людей вытекают из их потребностей, их страстей, их интересов, их характеров и способностей, и притом таким образом, что побудительными мотивами в этой драме являются лишь эти потребности, страсти, интересы, и лишь они играют главную роль. Конечно, там можно найти и общие цели, желание добра, благородную любовь к отечеству; но эти добродетели и это всеобщее играют ничтожную роль»
[1], - отмечает Гегель в «Философии истории».
Идя к своей цели столь обходными дорогами - к свободе через рабство, к истине через ложь, - дух должен быть готов дорого платить за столь затянутое путешествие. В этом пункте гегелевского дискурса объективность и циничность не сильно отличаются друг от друга. Мировой дух достаточно богат, чтобы не жалеть материала для своих целей. В войнах погибают миллионы, в пустой суете проходят миллиарды жизней, но через все это дух тихо, как крот, копает свой тоннель.
Развитие противоречиво, все результаты даются духу через напряжение, труд, боль и кровь. «Всемирная история не есть арена счастья. Периоды счастья являются в ней пустыми листами»
[2], - пишет Гегель. Именно через противоречия, войны, конфликты и эксцессы творит дух свое будущее. Интерес духа есть там, где есть противоречие; когда противоречие исчезает, наступает скука, и дух перемещается туда, где что-то происходит.
От высоких абстракций вернемся к теме судьбы отдельного человека. Что ему до вечной истории, до принципа свободы, до временного потока, который миллионы лет тек до него и еще столько же будет течь после?
По Гегелю, смысл жизни человека - жить «целями своего народа». Но что есть смысл существования народа? - философ предпочитает не конкретизировать ответ до какой-либо односложной конструкции. Отсюда не получает однозначного ответа и вопрос о смысле человеческой жизни.
Говоря о служении человека народу, Гегель едва ли имеет в виду какую-то конкретную цель - скажем, заниматься трудовой деятельностью, творить материальные блага, воспитывать детей и т.д. Философ обладал слишком большой силой абстрактного мышления, чтобы считать всеобщей целью любое действие, принадлежащее бренной эмпирии. Каждое из указанных действий ценно не само по себе, а своим спекулятивным содержанием - оно вплетается во всеобщую нить духовного движения. Будучи по своему существованию конкретно-эмпирическим, сущностно каждое из них укоренено во всеобщем движении духовного содержания, в самом духе - вечном и надвременном.
Индивидуальный дух вливается в историю. В этом и его величие, и трагизм. Человек своими делами и поступками творит общее социальное движение, которое не имеет пределов. Его труд не пропадает зря, хранилище мирового духа аккумулирует все, что ему удалось совершить. В гигантском потоке социально-исторического движения плоды дел индивида обретают вторую жизнь - в отличие от первой безграничную. Этот поток простирается за рамки его личной жизни и уносится в историческую перспективу, в которой духу суждено обретать все более и более высокий уровень свободы.
Вместе с тем, изложенное содержание можно передать и в совершенно иной аксиологической модальности. Да, человек вливается в историю. Но его вклад в ней остается настолько незначительным, что вряд ли позволяет говорить о сохранении какого-то личностного начала; в океане всеобщего содержания не различима капля его личных дел. Да и сам человек навсегда пропадает во тьме времен; перспектива сохранения превращенных форм его деятельности в превращенном же потоке обстоятельств вряд ли способна служить тем лучезарным светом, увидев который он с легким сердцем покинет этот мир.
Поток всеобщего содержания столь же велик, сколь и бессубъектен. От «прошлых трудов прошлого человека» не станет теплее ни ему лично, ни какому-то другому лицу, которое так же, как и он, исчезнет во тьме времен. Потоком разливающегося духа некому наслаждаться, т.к. он не имеет иного самосознания, кроме человеческих единичностей, но сами эти единичности живут не во всеобщности, а в бренной конкретике, и, если и воспаряют мыслью до заоблачных небес всемирного духа, то лишь на мгновенья; собственная же их жизнь не выходит за границы эмпирии.
По большому счету, в онтологическом плане очень сложно выйти за рамки тривиальной констатации: человек живет и умирает, но его судьба и труд вливаются во всемирную историю, и через них общество творит свое развитие. Как таковое это утверждение находится вне всякой аксиологии, т.к. бесполезно оценивать то, что инвариантно.
Иной вопрос, что, отталкиваясь от подобных тривиальностей, кто-то оценивал мир с позиций экзистенциальной меланхолии, кто-то - отстраненного позитивизма, кто-то - с точки зрения своих собственных метафизических конструкций, где все не так, как в «несовершенной» жизни. Перед Гегелем не стояло подобной «оценочной» задачи. Он направлял исследовательскую энергию на то, чтобы объяснить как осуществляется диалектика индивидуального и всеобщего в ходе всемирной истории, каким образом человеческая единичность встраивается в ткань всеобщего духовного движения. Итогом послужила Система, которая своим гигантским монолитом, подобно египетской пирамиде, нерушимо стоит над временем и его оценками, никого не судит и потому не судима сама.
Антропологические выводы, конечно, противоречивы. Человеческая жизнь обречена «на крест»: у нее нет исхода, радостного, как лубочная картинка. Человек не выйдет за пределы своего времени, умрет, и его не вспомнят ни потомки, ни всемирный дух. Но крест украшен «розой» - кончается жизнь, но не кончается все; нить развития продолжается, и в ней остается судьба человека. Сам человек был лишь модусом духа; дух изменил модус, но сохранил себя, сохранил свою цель и тем самым сохранил и самого человека - в его высших устремлениях и надеждах.
«Нелепо предполагать, что индивид способен перепрыгнуть через свою эпоху, перепрыгнуть через Родос»
[3], - пишет Гегель в «Философии права». Человек не может выйти за пределы своего времени, и потому всегда остается для истории «средством» - мировой дух «разменивает» его на отметку в бытии, сделанную в конкретном времени и пространстве; - за их границами эта отметка будет означать всего лишь короткий знак огромного и еще не дописанного текста - необходимый (впрочем, не незаменимый), но не более, чем знак. У человека единая сущность с богом, и потому «размен» индивида на какую бы то ни было историческую конкретику всегда остается для духа вынужденным, но невыгодным: он каждый раз платит больше, чем получает.
Вопрос о смысле не может получить конкретный ответ, но именно поэтому позволяет человеку оставаться живым и играет роль драйвера, в то время как вся конкретика ржавеет и разрушается. Философские оценки версий ответа на него причудливо переплетают в себе фактологический реализм, высочайший уровень абстрагированности, трагическое сочувствие отдельному человеку, теряющемуся в волнах мирового океана эпох, и мажорный, жизнеутверждающий общий стиль описания магистрального пути исторического процесса. Это фотография с реального мира, отражающая его во всем многообразии, с теми противоречиями и той неоднозначностью, которые есть в нем самом.
Юнг, анализируя сказки, сновидения и научные концепции, пришел к выводу, что в культуре человечества непреходящим символом духа служит сказочный образ старца-мудреца, который дает жизненные советы людям, как строить свое бытие. Гегель в чем-то близок такому пониманию. Он, ничего не диктуя, мягко, «контекстуально», советует человеку жить в истории, творить ее своими делами, полагая в бытие дух своего народа, который вплетается во всемирный дух. В этом смысл человеческой жизни. Указанную абстрактную формулу - жить целями своего народа и творить историю на своем участке времени - можно наполнить любым содержанием: от тривиальных форм трудовой, семейной и иной самореализации, которые миллионными тиражами каждый день штампует действительность, до великих деяний всемирно-исторических личностей и земной судьбы. Но какой вариант избрать - это уже человек решает сам. Здесь свобода, для которой исторический контекст, хоть и самый яркий, не более чем контекст.